ГЛАВА I

Санька слезла с печи, а за ней меньшие братья: Яшка, Гаврилка, Артамош-ка. Всем вдруг захотелось пить. В холодных сенях ежились, так как были все босы и в одних рубашонках. Но Санька позвала во двор глянуть, как отец запрягает коня. Было холодно, но они надеялись потом отогреться на печке. Отец погнал их в избу, припугнув кнутом/ В избе дымно, она топится по-черному. Семья крестьянская, но крепкая — конь, корова, четыре курицы. И про Ивашку Бровкина говорят — “крепкий”. Дети влезли на печь, укрылись тулупом, и Санька стала рассказывать малышам страшные истории.

Василий Волков поверстан (жалован) четыреста пятьюдесятью десятинами земли с тридцатью семью крестьянскими душами. Он поставил себе усадьбу, протратился, поэтому пришлось заложить половину земли в монастыре. Монахи дали деньги под большой рост — двадцать копеек с рубля. А надо быть на государственной службе на добром коне, в панцире, с саблею, с пищалью (пистолетом) и вести с собой ратников, троих мужиков, на конях и со снаряжением. Едва-едва на монастырские деньги поднял он такое вооружение. А жить самому? А дворню кормить, а рост платить монахам?

Царская казна пощады не знает, что ни год — новые подати и налоги. А где взять, с мужика больше одной шкуры не сдерешь, да и скалятйя мужики, как волки, чуть что бегут на Дон, откуда их уже не заполучить.

Бровкин ехал и горевал, как прожить, когда все выбивают из мужика? По пути встретил крепостного Волкова, старого Цыгана, который рассказал, что в Москве помирает старый царь. Ивана Артемьевича жуть взяла. Кто же царем будет? Кроме мальчонки Петра Алексеевича некому. Бровкин уверен: “Жди теперь боярского царства. Все распропадем...” Но Цыган возражает: может быть, не пропадем.

Ивашка и Цыган приехали на подворье Волкова. Узнали, что их вызвали везти ратников в Москву. К ним выскочила дворовая девка и сказала, чтобы распрягали коней, здесь заночуют. Зайдя в людскую, Бровкин увидел сына Алешку, отданного прошлой осенью боярину в вечную кабалу из-за голода, настигшего их. Бровкин попросил сына раздобыть еду да съездить в Москву вместо отца, у которого дел и без того много. Сын согласился.

У Василия Волкова остался ночевать гость — сосед, Михаиле Тыртов. Он жаловался: в семье четырнадцать детей. Первых семерых выделили, кому одного, кому двух дворовых выдано. Теперь ему черед. “Дадут погорелую деревеньку, болото с лягушками... Как жить?” Волков уверил: нынче всем трудно. Тыртов жалуется, что нигде без посула (взятки) не сунься. Добиваются почестей только те, кто умеет взятку дать, да до царя добраться. Волков мечтает о заграничной службе в Венеции, Риме или Вене. Он читал книгу, данную ему Василием Васильевичем Голицыным, что кругом люди живут в богатстве и довольстве, “одни мы нищие...”. На немецкой слободе Кукуй, в Москве, “улицы подметены, избы чистые, в огородах •— цветы... Иду и робею и — дивно, ну будто во сне... Люди приветливые и ведь тут же, рядом с нами живут. И — богатство! Один Кукуй богаче всей Москвы с пригородами...” — с завистью рассказывает Волков гостю.

Тыртов говорят, что полковник Пыжов гоняет стрельцов на свои подмосковные вотчины. Жалованье им задолжали за два года, и не моги роптать — бьют кнутом. Это он узнал от царского конюха Данилы Меншико-ва. Тот же конюх рассказал, что под Москвой грабят обозы, и якобы дознались, что Степка Одоевский, князя Одоевского сын, верховодит этими разбойниками. Потом Михаиле спросил у Волкова, не донесет ли хозяин на разговоры гостя. Тот ответил спустя время: “Нет, не донесу”.

За земляным валом пошла ухабистая дорога, заваленная золой и всяким мусором. Алешка шел рядом с санями, на которых сидели трое холопов в военной справе — это ратники Василия Волкова. Василий и Михаиле едут в санях Цыгана, сзади холопы ведур их коней. Все направляются на Лубянскую площадь, на верстку и переверстку. Пока въехали в Мясницкие ворота, Алешку до крови исхлестали кнутами окружающие, там была давка. Едва добрались до Лубянской площади, протолкались к столу, где сидят бояре и дьяки. Надо низко поклониться им и показать своих ратников, коня и справу, а в ответ они прочитают запись: много ли земли ему поверстано. “Так, по стародавнему обычаю, каждый год перед весенними походами происходил смотр государевых служилых людей — дворянского ополчения”. Лошадей Алешки и Цыгана Волков велел выпрячь, посадил на них своих холопов, Цыган с досады даже заплакал. Алешка замерз и проголодался. Купил два пирога, хотя жалко было тратить полденьги, данных матерью еще осенью, перед уходом к Волкову. Пока Алешка бегал за пирогами да ел их, у него украли из саней дугу, вожжи, кнут. Василий обругал Алешку: сам виноват, теперь его отец выпорет. “А сбрую отец новую не справит, — я его выпорю”, — добавил боярин. Шел Алешка и плакал: ни шапки, ни сбруи. Но тут его окрикнул Михаиле Тыртов и послал бить челом к Даниле Меншикову, пусть даст на день коня. “Скажи — я отслужу, а если придешь без коня, — пригрозил Михаиле, — в землю по плечи вгоню...” Но ушедший Алешка так и не вернулся до вечера.

6

В низкой, жарко натопленной горнице умирает царь Федор Алексеевич. У царя цинга, и пухнут ноги. У стены одиноко стоит царица Марфа Матвеевна, ей всего семнадцать, взята она во дворец из бедной семьи Апраксиных за красоту. Два месяца только и побыла царицею. В другом углу шепчется большая царская семья. Среди них выделяется Василий Васильевич Голицын. Час наступил решительный: “надо сказывать нового царя”. Петра или Ивана? Оба еще несмышленыши, за обоими сила в родне Нарышкиных и Милославских. Петр — горяч, крепок. Иван — слабоумный, больной. Так кого? Голицыну советуют назвать Петра, ибо Иван хил. “Нам сила нужна”.

После смерти царя патриарх вышел на крыльцо, благословил тысячную толпу и спросил: кого хотят царем? Большинство выкрикнули Петра.

Алешка пришел к Даниле Меншикову в тот момент, когда тот бил своего сына. Досталось и Алешке: его приняли за конокрада. Данила отвлекся на Алешку, и сын его сбежал, а потом и Алешку вышвырнули из избы.

За столом сидят поп и востроносый, к ним присоединился и уставший от порки Данила. Он обещает отдышаться и вернуться к наказанию сына. В избе ведутся разговоры, что никониане порушили старую веру, а на ней “земля жила”. Стрельцам уже два года жалованье не плачено, а попы в “шелковых рясах ходят, от сытости щеки лопаются”. В избу вошел стрелец Овсей Ржов, шурин Данилы. Он рассказал, что умер царь, а новым выкрикнули Петра. “Все в кабалу пойдем к боярам да никонианам”, — сделал он вывод всему сказанному.

8

Скатившись с крыльца, Алешка оказался около давешнего паренька, которого бил Данила. Ребята представились, разговорились. Алексашка Меншиков пожаловался, что его отец порет два-три раза на день. “У меня на заднице одни кости остались, мясо все содраное”. Алешка сказал, что его отец продал в кабалу, а когда жил дома, его тоже драли.

Ребята ушли греться в подклеть. Забравшись на печь, Алексашка стал рассказывать, что его мать умерла. Отец вечно пьяный, хочет жениться, а Алексашка боится мачехи. “Сейчас меня бьют, а тогда душу вытрясут...” Алексашка сговаривает Алешку убежать, он намечает план: “Сейчас мы щей похлебаем, меня позовут наверх молитвы читать, потом пороть. Потом я вернусь. Лягем спать. А чуть свет побежим в Китай-город, за Москву-реку сбегаем, обсмотримся... Я бы давно убежал, товарища не находилось...” Алешка мечтает наняться к купцу пироги продавать.

9

На Варварке низкая изба в шесть окон— “царев кабак”. Нынче послабления, а раньше “при покойном государе Алексее Михайловиче, бывало, придет такой-то друг уводить пьяного, чтобы он последний грош не пропил... Стой... Убыток казне... И этот грош казне нужен... Сейчас кричишь караул. Пристава его, кто пить отговаривает, хватают и — в Разбойный приказ. А там, рассудив дело, рубят ему левую руку и правую ногу и бросают на лед... Пейте, соколы, пейте, ничего не бойтесь, ныне руки, ноги не рубим...”

10

Сегодня людно у кабака, много стрельцов, не поместившихся в кабак, заглядывают в окна. Стрельцы привели полуживого человека. Слышатся крики: “За что немцы бьют наших?” При покойном царе такого безобразия не было. Овсей Ржов предрекает еще худшие времена. Из ссылки боярин Матвеев возвращается. “У него сердце одебелело злобой. Он всю Москву проглотит...”

Стрельцы сговариваются: “Нам — дай срок — с полковниками расправиться... А тогда и до бояр доберемся... Ударим набат по Москве. Все посады за нас. Вы только нас, купцы, поддержите...” После этого они подхватывают избитого и волокут его на Красную площадь “показывать”. Страшно гостинодворцам связываться со стрельцами. “А не свяжешься — все равно бояре проглотят...”

11

После вечерней порки Алексашка едва дополз до подклети. Только через сутки едва отошел. Он ругает отца-аспида. “Этакого отца на колесе изломать...” С утра он собирается бежать из дому. Здесь все одно: до смерти забьет отец. Алешке всю ночь снилась мать. Рано утром парнишки ушли со двора. Они шли вдоль кремлевской стены, и Алешка робел, но Алексашка успокоил приятеля: “Со мной ничего не бойся, дурень”. “Увидев толстую женщину в суконной шубе, в лисьей шапке поверх платка, Алексашка заволочил ногу, пополз к купчихе, трясся, заикался: “У-у-у-у-убогому, си-си-сиротке, боярыня-матушка, с го-го-голоду помираю...” Та подала две полкопейки, и парнишки побежали за пирогами.

Здесь они увидели давешнего избитого, которого стрельцы уже демонстрировали в кабаке на Варварке. Сюда же прискакал боярин Иван Андреевич Хованский, воевода, боярин древних кровей и великий ненавистник худородных Нарышкиных. С ним Василий Васильевич Голицын. Стрельцы приветствовали бояр криками.

Они приехали узнать, о чем бунтуют стрельцы. А сами стали еще больше мутить их. “И увидите: не только денег, а и корму вам не дадут... И работать будете как холопы... И дети ваши пойдут в вечную неволю к Нарышкиным... Хуже того... Продадут и вас и нас всех чужеземцам... Москву сгубят и веру православную искоренят...” Хованский зовет стрельцов в полки— “там будем говорить...”.

12

На площади остались только парнишки да избитый посадский. Алексашка предложил избитому довести его домой: “Нам тебя жалко”. По дороге узнали, что зовут его Федька Заяц. Двор у него небольшой, но изба и ворота новые. Придя домой, Федька вначале плакал и жаловался кривой бабе, что его неизвестно за что били, а потом приказал затопить себе баню. Ребятам он сказал: “Выручили вы меня, ребята. Теперь — что хотите, просите...” Избитый, с изломанными ребрами, он не мог носить лоток с пирогами, чем промышлял раньше. А ведь дело не ждет. Алексашка ответил: награды не надо, пусть Федька им позволит переночевать у себя. Позже он сказал Алешке, что завтра они пойдут торговать пирогами вместо больного Федьки. “...Со мной не пропадешь”, — заверил он приятеля.

Утром кривая баба напекла всевозможных постных и мясных пирогов, а Федька лежал на лавке и стонал, избитое тело болело. Алексашка подмел избу, ходил за водой, дровами, выносил золу и помои, послал Алешку напоить Зайцеву скотину — в руках у него все так и горело. Зайцу нравился парнишка, он хотел послать его на базар с пирогами, но боялся, что тот убежит с деньгами. Тогда Алексашка начал целовать нательный крест и иконы, что не сбежит. Зайцу ничего не оставалось делать, как поверить. Алексашка с шутками и прибаутками быстро распродавал пироги и возвращался за новыми. Заяц был им доволен: “Вас, ребята, мне бог послал”.

13

Тыртов третью неделю шатался по Москве: ни службы, ни денег. На Лубянской площади его осрамили и приказали приходить “на другой год, но уже без воровства — на добром коне”.

Михаила неделю шатался по кабакам, заложил пояс и саблю. Деньги скоро кончились. Товарищи отстали. О возвращении к отцу и думать не хотелось. Наконец он вспомнил про Степку Одоевского, пошел к нему во двор. Степка встретил Михаилу снисходительно, а тот просил научить его уму-разуму. Степан посоветовал отобрать приглянувшуюся деревеньку у соседа: “Присмотри деревеньку, да и оговори того помещика. Все так делают...” На вопрос Михаила, как оговорить, Степан посоветовал написать донос. Но Мишка не согласился, “не опытен я по судам-то...”. Степан взял Михаилу к себе на службу.

14

Софья вернулась от обедни усталая. Царевна выстояла две великопостные службы. “Обречена девка, царская дочь, на вечное девство, черную скуфью... Из светлицы одна дверь — в монастырь”. Одна она вырвалась из девичьей тюрьмы. Разрешила сердцу — люби. И свет очей, Василий Васильевич Голицын, возлюбленный со сладкими речами. Софья боялась греха, но потом успокоила себя: отмолит его, пройдет пешей по всем святым обителям.

15

В светлицу вошел Голицын. Он сообщил, что к ней пришли Иван Михайлович Милославский да Иван Андреевич Хованский с неотложными вестями. Милославский сообщил царевне, что Матвеев уже в Троице, монахи встречают его как царя. К 12 мая он будет на Москве, где грозится уничтожить стрелецкий бунт, разослав полки по границам. “Крест-де целую царю Петру Алексеевичу. А за малолетством его пусть правит мать, Наталья Кирилловна, и без того не умру, покуда так все не сбудется...”

Софья уверена: не бывать этому на Москве. Милославский поведал: грозят смертью Голицыну. Ну уж этого Софья никак не может допустить. Она решилась вести смертельную войну против царицы: “...если Наталья Кирилловна крови захотела — будет ей кровь... Либо всем вам головы прочь, а я в колодезь кинусь...” Голицыну приятны такие речи. Он рассказал, что все стрелецкие полки, кроме Стремянного, за царевну. “Не хотим, чтоб правили нами Нарышкины да Матвеев, мы им шею свернем”. Софья сорвала с рук перстни, пообещала стрельцам, что, если возведут ее на трон и уничтожат Нарышкиных, даст им жалованье, земли и вольности: “Все им будет, что просят”.

16

Алексашка с Алешкой за весну отъелись на пирогах. Житье — лучше не надо. Разжирел и Заяц, обленился. От безделья стал подозревать парнишек в воровстве и однажды избил их. Алексашка сказал приятелю, что от отцовского битья ушел, а от Зайца и подавно. А Алешке жаль такую жизнь бросать. Алексашка решил больше не возвращаться к купцу. Алешке страшен грабеж, но Меншиков возразил: “А жалованье нам дьявол платил? Хребет на него даром два месяца ломали...” В этот день на улице людно. Пироги они мигом продали. Кругом возникали стихийные толпы, наподо-бие митингов. Москву баламутили, пугали боярином Матвеевым. “Бунтовать надо нынче, завтра будет поздно”. Неожиданно прискакал Петр Андреевич Толстой с известием, что бояре и Нарышкины задушили царевича Ивана; не поспеете, они и Петра задушат.

17

Стрельцы кинулись к Грановитой палате, хотели ворваться вовнутрь, чтобы предотвратить убийство Петра.

18

Царица испугалась этого бунта, боялась, что ее и сына Петра убьют.

Вошел патриарх Иоаким. Матвеев предложил: стрельцов, главное, из Кремля удалить, а там уж с ними расправимся. В палату быстро вошли Софья, Голицын, Хованский. Софья сказала: народ требует, чтобы царица с братьями вышла на крыльцо, стрельцы-де уверены, будто детей убили. Патриарх прекратил спор, приказав показать детей стрельцам. Царица боится, но патриарх повторил: “Вынесите детей на Красное крыльцо”.

19

На Красном крыльце открылись медные двери и показалась царица во вдовьей траурной одежде. На перила крыльца она поставила сына. “Моно-махова шапка съехала ему на ухо, открыв черные стриженые волосы. Круглощекий и тупоносенький, он вытянул шею. Глаза круглые, как у мыши. Маленький рот сжат с испугу”. Мальчик одет в пестрый узенький кафтанчик. Второго мальчика, постарше, Ивана, держал за руку Матвеев. Он сказал, что стрельцов обманули. Царь и царевич “живы божьей милостью...”. Но стрельцы не расходятся, требуя выдать им Нарышкина. Он-де венец царский примерял. Кровопийцев выдайте — Языкова, Долгорукова... Стрельцы схватили и подняли на копья молодого боярина Михаила Долгорукова и Матвеева. Стали выкрикивать, что хотят царицей Софью. “Столб хотим на Красной площади, памятный столб, — чтоб воля наша была вечная...”

ГЛАВА II

“Пошумели стрельцы. Истребили бояр: братьев царицы Ивана и Афанасия Нарышкиных, князей Юрия и Михаилу Долгоруких, Григория и Андрея Ромодановских, Михаилу Черкасского, Матвеева, Петра и Федора Салтыковых, Языкова и других — похуже родом. Получили стрелецкое жалованье — двести сорок тысяч рублев, и еще по десяти сверх того рублев каждому стрельцу наградных. (Со всех городов пришлось собирать золотую и серебряную посуду, переливать ее в деньги, чтобы уплатить стрельцам.)”. Установили на Красной площади столб и пообещали не наказывать стрельцов за бунт казнями и ссылками. Поев и выпив кремлевские запасы, стрельцы и посадские разошлись по домам, и потекла обычная жизнь: “Нищета, холопство, бездолье”.

В Москве стало два царя — Иван и Петр, а выше их — царевна Софья.

Одних бояр поменяли на других. Стрельцов опять баламутили, что не до-вели-де до конца дела, не скинули патриарха-никонианца. Опять двинулись стрельцы в Кремль, требуя возврата старой веры. Софья пригрозила бунтарям, что природные цари покинут Москву, уедут в другие города. Стрельцы испугались, что двинут против них ополчение. По приказу Голицына выкатили на двор бочки с вином. И решили стрельцы бить раскольников. Люди, обманутые и растерянные, разоряли царские кабаки, дворы бояр. “Великие в те дни бывали побоища”. “И тогда же родилось у самых отчаянных решение: отрубить самую головку, убить обоих царей и Софью. Но, когда Москва пробудилась... Кремль был уже пуст: ни царей, ни царевны — ушли вместе с боярами. Ужас охватил народ”. Софья укрылась в Коломенском, послав за ополчением. Ожидая богатых милостей, ополчение в двести тысяч дворян сходилось к Троице-Сергиеву. Степан Одоевский со своим отрядом напал на стрельцов. Хованского Тыртов скрутил и привязал к седлу. Позже Хованского казнили. Стрельцы испугались и заперлись в Кремле, приготовившись к осаде, но потом послали в Троицу челобитчиков. “Тем и кончилась их воля”. Столб на Красной площади снесли, вольные грамоты забрали назад. Многие полки разослали по городам. “Народ стал тише воды ниже травы”. Потянулись так годы.

В сумерках Алексашка бежал по улице, за ним с кривым ножом гнался отец, грозя убить. Жили Алексашка и Алешка хоть впроголодь, но весело. В слободах их хорошо знали, приветливо пускали ночевать. Однажды на противоположном берегу Яузы они увидели мальчика, сидевшего, подперев подбородок. Одет он был в зеленый кафтан с красными отворотами и красными пуговицами, в белых чулках. За его спиной виделись гребни кровли Преображенского дворца. По лугу бегали женщины и искали, вероятно, этого мальчика.

Алексашка начал его задирать. В ответ мальчик пригрозил, что прикажет отрубить ему голову. Алешка смекнул, что это царь. Но Алексашка не испугался. Спросил, почему тот не откликается, когда его ищут. Петр ответил, что сидит, от баб прячется. Алексашка попросил царя сбегать за сахарным пряником, за это обещал показать хитрость. Петр надменно ответил: “Еще бы тебе царь бегал за пряниками... За деньги иглу протащишь?”

Алексашка обещал протащить сквозь щеку иглу с ниткой за серебряную деньгу три раза “и ничего не будет”. Алексашка исполнил обещание. Ни капли крови не выступило.

Петр отобрал у Алексашки иглу и попробовал протащить ее сквозь свою щеку. У него получилось, он засмеялся и побежал к дворцу, “должно быть, учить бояр протаскивать иголки”. Рубль был новый. Сроду мальчишки не наживали столько денег. Осенью они купили медведя, но он много жрал, вскоре норовил завалиться спать, поэтому его продали с убытком. Зимой Алексашка одевался жалостнее и просил милостыню. “Бога гневить нечего, — а зиму прожили неплохо”. Наступила весна. Опять ловили рыбу, птиц. Многие говорили Алексашке, что его ищет отец, грозится убить. И вот нежданно-негаданно — наскочил. Бежит Алексашка из последних сил, вот-вот отец нагонит, но тут подвернулась карета, Алексашка повис на оси задних колес, а оттуда вскарабкался на запятки кареты. Стараясь уехать от отца подальше, Алексашка оказался на Кукуе. Это была карета Франца Лефорта. Алексашка удивляется, как немцы чисто живут. “Все было мирное здесь, приветливое: будто и не на земле, — глаза в пору протереть”. Лефорт вышел из кареты и неожиданно увидел Алексашку. Алексашка спросил, не видел ли господин, как за мальчонкой гнался отец с ножом. Тот ответил, что видел, как большой бежал за маленьким. Алексашка сказал, что отец его убьет, а не возьмет ли господин его на службу. Лефорту, вероят-но, понравился мальчишка. Он ответил, что Алексашка должен отмыться с мылом, ибо он грязный, и тогда Лефорт возьмет его, но только не воровать. Алексашка заплясал от радости.

Царица заступилась за Петра, якобы утомившегося за учением, и тот мигом убежал из светлицы, едва успев поблагодарить мать, освободившую его от скучного занятия — чтения Апостола. Петр побежал к потешной крепости, где учил мужиков брать и защищать крепость, не сдаваться и биться до последнего.

А царица жаловалась Никите Зотову, что боится за царя, как бы Софья какой беды не сотворила. Она ведь только и мечтает “обвенчаться с Голицыным и царствовать. Уж и корону заказала для себя немецким мастерам”.

Бояре в Преображенском не бывают: здесь им ни чести, ни прибытку. Они толкутся в Кремле. Здесь же, по приказу Софьи, четверо бояр: Михаиле Алегукович, Черкасский, князья Лыков, Троекуров и Борис Алексеевич Голицын. Но и эти бояре лишь сидят для порядка, мало о чем говорят с опальной царицей.

Царица просит Зотова послать за бабой Воробьихой, которая предсказывает будущее на квасной гуще.

Петр диктует Никите указ о выделении под начало царя ста мужиков добрых, молодых, взамен нынешних старых и бестолковых для воинской потехи. Да еще Петр требует мушкеты и порох к ним, да пушки чугунные,, чтобы стрелять настоящими ядрами, а не репой.

В Преображенском живут дворянские дети из мелкопоместных, худородных, приписанные Софьей к Петру. Здесь и Василий Волков. Житье для этих дворян сытое, легкое, жалованье — шестьдесят рублей в год. Но — скучно. Под вечер в Преображенском случился переполох, до темноты не могли сыскать Петра.

Волков поскакал вдоль реки и увидел рыбаков. Те сказали, что видели царя в лодке, плывущим на Кукуй.

Волков нашел царя среди немцев. Те непозволительно вольно держат себя с Петром. Волков на коленях просит царя возвратиться во дворец, но Петр пнул того ногой и прогнал. Немцы смеются и спрашивают Петра, неужели у них веселее, чем в его дворце. На Кукуй Петра привез Лефорт. Он показал царю мельницу, которая терла нюхательный табак, толкла просо, трясла ткацкий станок и поднимала воду в преогромную бочку. Он предложил Петру осмотреть в зрительную трубу месяц и еще массу всяких чудес. На Кукуе все царю любопытно и ново, а немцы одобрительно говорят о нем: “О, молодой Петр Алексеевич хочет все знать, это похвально...” А вечером Петр увидел в маленькой лодочке с парусом Анну Монс, которая пела в его честь. Позже Лефорт обещал танцы и фейерверки, но налетели конные стольники с приказом от царицы вернуться во дворец. “На этот раз пришлось покориться”.

Иностранцев удивляло поведение русских бояр. Они не ведут “светской жизни” (с балами, музыкой, развлечениями), а лишь беседуют о торговле в низеньких горницах Кремля. Малоповоротливы русские люди.

Живут за крепкими воротами, за непролазными тынами. В день отстаивают по три службы, четыре раза плотно едят, да спят еще днем для приличия и здоровья. Свободное время бояре проводят в Кремле, ожидая, когда царь призовет их на службу, купцы дремлют в лавках, а приказные дьяки сопят над грамотами.

Неожиданно эту сонную жизнь нарушили поляки, приехавшие звать русских в союзники бить турок. Но Голицын поставил условием возврат России Киева, только после этого соглашался дать войска. Долго не соглашались поляки, но потом были вынуждены согласиться.

Сидя в кремлевских палатах, Василий Васильевич Голицын беседовал по-латински с приехавшим из Варшавы иноземцем де Невиллем. Голицын философски рассуждал, как следует обогатить Русь: крестьян освободить от крепостной кабалы, дать им пустоши в аренду, чтобы они богатели и богатело государство, а дворянам следует служить.

— Мнится — слышу философа древности, — прошептал де Невилль.

Далее Голицын говорил, что дворянских недорослей следует учить уму-разуму за границей. “Мы украсим себя искусствами. Населим трудолюбивым крестьянством пустыни наши. Дикий народ превратим в грамотеев, грязные шалаши — в каменные палаты. Трусы сделаются храбрецами. Мы обогатим нищих”. Глядя в окно на грязную улицу, Голицын продолжал: “Камнями замостим улицы. Москву выстроим из камня и кирпича... Мудрость воссияет над бедной страной”. Голицын много еще говорил непонятного для гостя, а в заключение он сказал: “Ежели дворянство будет упираться нашим начинаниям, мы силой переломим их древнее упрямство”.

Неожиданно их встречу прервал ливрейный лакей. Невилль откланялся, а Голицын пошел в опочивальню. Там его ждала Софья. Она приехала тайно, с черного хода.

Голицын стал спрашивать царевну, какая беда случилась?

“Этой зимой Софья тайно вытравила плод”. Лицо ее уже не играло румянцем. Заботы и тревоги легли на него брезгливым выражением. Одевалась она по-прежнему пышно, но повадка была женская, дородная. Ее мучала нужда скрывать любовь к Голицыну, хотя об этом знали все до черной девки-судомойки. Вместо постыдного слова “любовник” нашлось иностранное слово “талант”. Любовь ее к Голицыну была “непокойная, не в меру лет: хорошо так любить семнадцатилетней девчонке, — с вечной тревогой, прячась, думая неотстанно, горя по ночам в постели...”. Она передала Голицыну слухи о том, что слабы они править, мол, “великих делов от нас не видно...”. Софья велит Голицыну ехать “воевать Крым...”, а если вернешься с победой, “тогда делай, что хочешь. Тогда ты сильнее сильных”. Голицын отговаривает Софью от войны, “на иное нужны деньги...”, она оборвала его речь, что иное будет потом, после Крыма. Софья напомнила, что в Преображенском подрастает царь, “ему уже пятнадцатый годок пошел”. Голицын отказывается воевать, он понимает, что для войны нужны деньги, войска, оружие, а ничего этого нет. “Господи, хоть бы три, хоть бы два только года без войны...” Но видит бесполезность своих разговоров. Софья не хочет его понимать. Наталья Кирилловна ругает Никиту Зотова: Петр опять убежал поутру, ни лба не перекрестив, ни куска в рот не положив. Если Зотов шел искать царя, то Никиту “брали в плен, привязывали к дереву, чтобы не надоедал просьбами — идти стоять обедню или слушать приезжего из Москвы боярина”. А чтобы Никите не было скучно, перед ним ставили штоф водки. Так вскоре Зотов сам стал проситься “в плен под березу”. Петр же готов играть в баталии с утра до вечера. У него в потешных полках было человек триста. С этим полком он ходил походами по деревням и монастырям, стрелял из пушек деревянными ядрами, пугал монахов. Служба в потешных полках была сложной. В любой момент могли поднять по тревоге. “...Будили среди ночи: "Приказано обойти неприятеля. Переправляться вплавь через речку..." Некоторые и тонули в речках по ночному времени”. За лень и отказ идти в поход и побег домой били батогами (палками). В последнее время в войске появился воевода-генерал Автоном Головин. Человек он глупый, но хорошо знал “солдатскую экзекуцию” (наказания) и навел строгие порядки. При нем началась воинская наука для Петра в первом батальоне, названном Преображенским. Наняли иноземца Федора Зоммера — специалиста огнестрельного и гранатного боя. Он учит потешных стрелять чугунными бомбами. “Было уже не до потехи”. 8 На Кукуе часто велись разговоры о царе Петре. Немцы просили Монса рассказать, как его навещал русский царь. Петр пришел посмотреть музыкальный ящик, которым Монс очень дорожил. Выслушав музыку, Петр сказал, что хочет посмотреть, как все устроено. Хозяин испугался, что его ценная вещь будет изломана, но дочь Анхен спасла положение. Она ответила царю, что тоже умеет петь и танцевать, но если он захочет посмотреть, “что внутри у меня, отчего я пою и танцую”, сердце ее сломается, так и эта музыкальная шкатулка. Петр покраснел и с удивлением посмотрел на девушку. Соседи говорили, что Бог дал Монсу умную дочь, она “принесет в дом богатство”. Некоторые из немцев говорили, что у Петра нет силы, царевна Софья никогда не позволит ему царствовать. Но Монс возражал: Зоммер рассказывал о потешных полках Петра. Года через два они станут серьезной силой. 9 В сводчатых палатах Дворцового приказа писцы склонили головы над бумагами, пишут о том, сколько царю куплено материи и пуговиц на немецкое платье, удивляются, зачем у немцев покупаются волосы, чтобы делать накладные (будто у царя своих волос мало). Скучное наступило время. Нет доходных дел — “все ушли в поход, в Крым”. Лишь изредка напишут приказ об отсылке царю людей да провианта в потешные полки. 10 С утра Петр тщательно оделся, даже вымылся с мылом и вычистил грязь из-под ногтей. Одев Никиту Зотова в вывернутый заячий тулуп, посадив его в карету, запряженную кабанами, Петр кучером повез Никиту на Кукуй. Лефорт был именинником. Царь ехал его поздравлять. Он отдал карету со свиньями в подарок Лефорту. Тот оценил шутку царя: “Мы думали поучить его забавным шуткам, но он поучит нас шутить”. Перед царем выплясывал вприсядку Алексашка Меншиков. Увидев Анну Монс, Петр смутился, покраснел. 11 До темноты на Кукуе не смолкала музыка, шло веселье. Петра звали танцевать, но он отговаривался неумением. К вечеру его все же упросили. Вначале он так закружил даму, что та только бога умоляла оставить ее живой. “Оставив ее, он заплясал, точно сама музыка дергала его за руки и ноги. Со сжатым ртом и раздутыми ноздрями, он выделывал такие скачки и прыжки, что гости хватались за животы, глядя на него”. Потом поменялись дамами, и Петр танцевал с Анхен так же легко, как она. Петр поцеловал Анхен. Девушка убежала. Но как из-под земли вырос Алексашка Меншиков и предложил царю показать, куда убежала Монс. Они нашли Анхен, но она отослала Петра: “Идите спать, герр Петер...” Меншиков привел коней, помог Петру доехать до Преображенского. Петр не отпустил Алексашку. “В опочивальне Алексашка разул его, снял кафтан. Петр лег на кошму, велел Алексашке лечь рядом. Прислонил голову ему к плечу”. Царь назначил Меншикова постельничим.


ГЛАВА III

Всю зиму собиралось дворянское ополчение. Трудно было доставить помещиков из деревенской глуши. Дворяне знали, что с ханом заключен “вечный мир”, они говорили, что Голицыны “на чужом горбе хотят чести добыть...”. “Быть беде... живыми не вернуться из похода...”http://www.litra.ru/shortwork/get/swid/00097001184919815884/page/2/
Якобы были недобрые знамения: видели белых волков, подвывавших на курганах. Лошади падали от неизлечимой причины, вдруг полковой козел закричал человеческим голосом: “Быть беде”. Козла хотели забить кольями, но он убежал в степь. На Москве смеялись, что “Крымский-де хан и ждать перестал Василия Васильевича в Крыму, в Цареграде, да и во всей Европе на этот поход рукой махнули. Дорого-де Голицыны обходятся царской казне...”.

Французский король, у которого просили взаймы три миллиона ливров, денег не дал, не захотел даже послов видеть.

“В конце мая Голицын выступил наконец со стотысячным войском на юг и на реке Самаре соединился с украинским гетманом Самойловичем”. Войско двигалось очень медленно, сопровождаемое многочисленными обозами. Была уже середина июля, а Крым еще только мерещился в мареве... полки роптали. Воеводы не решались сказать Голицыну, что надо уходить назад, покуда не поздно. Чем дальше, тем страшнее, за Перекопом — мертвые пески.

Потом татары зажгли степь. Голицын приказал посадить пеших на коней и перейти огонь. Ему возразили, как идти по пеплу? Ни корма, ни воды. Голицын не хотел отступать. Но утром стало понятно, что идти вперед невозможно: степь впереди лежала черная, мертвая. “Отступать к Днепру, не мешкая”. Так без славы кончился Крымский поход. Войска с большой поспешностью двинулись назад, теряя людей, бросая обозы, и остановились только близ Полтавы. Позже Голицыну доложили, что степь жгли казаки по приказу гетмана, полковники говорили, что гетман русским врет, с поляками носится и им врет, а хочет он Украину взять в свое вечное владение и вольности дворянские отнять. Вскоре из Москвы пришел указ — выбрать нового гетмана, а Самойловича ссадить. На вопрос Голицына, почему гетману не хотелось побить татар, Мазепа ответил: “...покуда татары сильны — вы слабы, а побьете татар, скоро и Украина станет московской вотчиной...” В тот же день поскакал в Москву Василий Тыртов с доносом на гетмана. Вскоре пришел приказ гетмана сместить, а на его место избрать популярного в войсках человека. Узнав о доносе, Самойлович клялся Голицыну что это напраслина, что Мазепа сам хочет Украину продать полякам.

На следующий день войско выкрикнуло гетманом Ивана Степановича Мазепу. “В тот же день в шатер к князю Голицыну четыре казака принесли черный от земли бочонок с золотом”, обещанный Мазепой.

3

На Яузе, пониже Преображенского дворца, была перестроена старая крепость: укреплена сваями, пушками, прикрытыми мешками с песком. Посредине крепости поставили столовую избу человек на пятьсот. На главной башне, над воротами, играли куранты на колоколах. Крепость потешная, но “при случае в ней можно было и отсидеться”.

С утра до ночи на скошенном лугу проходили учения двух полков — Преображенского и Семеновского. Даже Петр, теперь унтер-офицер, вытягивался, со страхом выкатывал глаза, проходя мимо Зоммера. Петр стал учиться математике и фортификации. Картен Брандт, хорошо понимавший морское дело, взялся строить суда по примеру ботика, ходившего под парусом против ветра.

Бояре часто наезжали посмотреть на “забавы” царя. Они не перебирались через Яузу, а смотрели с другого берега. И каков был их ужас, когда они видели “не на стульчике где-нибудь золоченом с пригорочка взирает на забаву царь, нет, в вязаном колпаке, в одних немецких портках и грязной рубашке, рысью по доскам везет тачку...”. Кланяются издали бояре и дворяне государю, а тот и не смотрит, только изредка крикнет, не слышно ли новостей от Голицына, “завоевал он Крым-то али все еще нет?”. Если же-бояре очень досаждали советами, Петр приказывал навести пушку и стрелять.

Крепость же нарекли “Прешбург”.

4

Алексашка Меншиков, как попал к Петру в опочивальню, так и остался. “Ловок был, бес, проворен, угадывал мысли: только кудри отлетали, — повернется, кинется и — сделано. Непонятно когда спал, — проведет ладонью по роже и как вымытый, — веселый, ясноглазый, смешливый. Ростом почти с Петра, но шире в плечах, тонок в поясе. Куда Петр, туда и он. Бить ли на барабане, стрелять из мушкета, рубить саблей хворостину, — ему нипочем”. Если же возьмется смешить, Петр от смеха плачет. Вначале все думали, что быть Алексашке царским шутом, но Меншиков метил выше. Он иногда давал дельные советы, когда даже генералы не знали, что посоветовать. Если же его посылали за чем-нибудь в Москву, он все доставал как из-под земли. Зотов же сетовал: “Ох, повесят тебя когда-нибудь за твое воровство”. Меншиков же божился, даже слезы лил, что ни полушки не взял.


Алексашку произвели в денщики. Лефорт высоко отзывался о нем: “Мальчишка пойдет далеко, предан, как пес, умен, как бес”. Однажды Меншиков представил Петру Алешу Бровкина, наиловчайшего барабанщика. Петр зачислил его в первую роту барабанщиком.

Когда наступила зима, начались в слободе балы и пивные вечера с музыкой. Петра часто звали туда. Они с Алексашкой вдвоем ездили на Кукуй. “Страшная сила” тянула Петра на эти вечера. Он рад был видеть Анхен Монс, он всегда танцевал с ней. Девушка была в самой поре, она нравилась Петру до сердечной боли. Возвращаясь под утро в Преобра-женское, он жаловался Алексашке, что не любит сидеть с братцем на троне — ниже Соньки, говорил, что бояре его зарезать хотят. Алексашка успокаивал, что стрельцы Софьей тоже недовольны. Петр грозился убежать в Голландию, быть часовым мастером там лучше, чем здесь — царем. Но Алексашка напоминал про Анну Монс. Единственно, нельзя на ней жениться. Петр наивно спрашивал: почему? Меншиков говорил, что тогда надо ждать набата.

Кукуйцы лишь раз в неделю позволяли себе веселье, а все остальное время трудились как пчелы.

В Преображенском тоже с утра начиналась работа в корабельной мастерской. Царица же, тоскуя по тишине, забивалась в самые дальние покои и слушала рассказы о кремлевских порядках, заведенных царевной Софьей. Сплетничали про Софью, что в отсутствие Василия Голицына завела она себе нового таланта Сильвестра Медведева. Все недовольны поборами на Крымский поход. “Говорят: на второй поход и последнюю шкуру сдерут... Народ тысячами бежит к раскольникам, — за Уральский камень, в Поморье и в Поволжье, и на Дон”.

Царица пугается этих разговоров. Теперь она задумала женить Петра, чтобы не таскался в немецкую слободу, а остепенился. Младший брат царицы советовал ей женить Петра на Лопухиной Евдокии. “Лопухины — горласты, род многочисленный, захудалый... Как псы будут около тебя...” Вскоре Наталья Кирилловна встретилась с Евдокией и осмотрела ее. Девица ей понравилась.

В Москву из-под Полтавы вернулся двоюродный брат Василия Голицына, Борис Алексеевич Голицын, и ругал Василия Васильевича, что ему не войском командовать, а “...сидеть в беседке, записывать в тетради счастливые мысли”. Затем он поехал в Преображенское и зачастил туда. Царица поначалу думала, что он подослан Софьей, но потом поняла: он заинтересовался Петром. Да и сам Голицын однажды сказал: “Доброго ты сына родила, умнее всех окажется, дай срок... Глаз у него не спящий”. Царица понимала, что “непрочен трон под Сонькой, когда такие орлы прочь летят...”. Петр полюбил Бориса Алексеевича. А тот частенько сманивал царя веселиться на Кукуе. Алексашка, посаженный верхом на бочонок пива, пел такие песни, что “у всех кишки лопались от смеху”.

Софья, узнав про шалости Петра, послала к нему ближнего боярина Ромодановского. Тот вернулся из Преображенского задумчивый: “Шалостей и забав там много, но и дела много... В Преображенском не дремлют...” Софья испугалась, что не успели оглянуться, — “подрос волчонок”. Неожиданно в Москву вернулся Василий Васильевич Голицын. Вид у него был жалкий. Софья спросила его о здоровье и о деле государства, вверенного ему. Говоря очень витиевато, Голицын ответил, что войску уже три месяца не плачено жалованье. Иноземные офицеры не хотят брать жалованья медными деньгами, а только серебром или соболями. Войско обносилось. Ходит в лаптях, а с февраля надо выступать в поход. На вопрос Софьи, сколько денег просит, Голицын ответил, что не меньше “тысяч пятьсот серебром и золотом”.

Далее Голицын сказал, что через польских послов передано ему предложение пустить на Русь французских купцов. Они торговлю организуют, дороги построят. За сибирские меха будут платить золотом, а если руду найдут, “то станут заводить и рудное дело”. Но бояре отказались: от кукуйских еретиков не знают куда деваться, а Голицын хочет навести еще “чужих”. Вспомнили, как иноземцы скупали все у помещиков почти даром: лен, пеньку, хлеб. Тогда решили сами возить и продавать. Пригласили мастера из Голландии, построили с великими трудами корабль “Орел”, да на этом все и замерло: не нашли людей, способных к мореходству. Корабль сгнил, стоя на Волге. А вот теперь опять лезут иноземцы, по локоть хотят засунуть руку в русский карман. Бояре решили обложить налогом лапти, на эти деньги и воевать с крымским ханом. А Голицын, забыв, что ему не по чину, громил их: “Безумцы! Нищие — бросаете в грязь сокровище! Голодные — отталкиваете руку, протянувшую хлеб... Да что же, господь помрачил умы ваши? Во всех христианских странах, — а есть такие, что уезда нашего не стоят, — жиреет торговля, народы богатеют, все ищут выгоды своей... Лишь мы одни дремлем непробудно... Как в чуму — розно бежит народ, — отчаянно... Леса полны разбойников... И те уходят куда глаза глядят... Скоро пустыней назовут рус-скуюземлю! Приходи швед, англичанин, турок — владей...” Но бояре стояли крепко: иноземцев пускать на Русь нельзя — “последнюю рубашку снимут...”.

Неожиданно, от удара, умер старый Монс. Как часто бывает, после смерти главы семьи дела оказались не так хороши, обнаружились долговые расписки. Пришлось отдать за долги мельницу и ювелирную лавку. В это горестное время им помог Лефорт. За вдовой и детьми осталась аустерия (кабак) и дом.

8

Наталья Кирилловна позвала к себе Петра и объявила, что собирается его женить. Он лишь спросил: на ком? А потом ответил, что ему некогда все это выслушивать: “Право, дело есть... Ну надо, — так жените... Не до тогомне...” — и убежал.


ГЛАВА IV

Ивашка Бровкин привез в Преображенское столовый оброк Волкову. Тому не понравились слишком плохие продукты. Он стал бить своего холопа. За Ивашку заступился сын Алеша, бывший недалеко и узнавший отца. Волков было разошелся, выкрикнул, что “мне царь — не указка...”, за что Александр Меншиков хотел его сдать Петру. Но Волков умолял пощадить его, одарил Меншикова дорогим кольцом, тот решил промолчать, только приказал Волкову и Алешке Бровкину “дать за бесчестие деньгами ал и сукном...”

Ивашка Бровкин между тем все не верил, что перед ним пропавший сын, пока Алеша не дал ему горсть серебряных монет. Бровкин сдал под расписку продукты и скорее погнал в Москву.

В Преображенском полным ходом шла подготовка к свадьбе Петра.

Алексашка успокаивал Петра, что это чепуха, “твоя-то, говорят, распрекрасная краля”. Петр удивился, что Меншиков до сих пор не видел нареченной царя, а тот ответил: “Никак нельзя... Невеста в потемках сидит, мать от нее ни на шаг, — сглазу боятся, чтобы не испортили...” Дядья невесты во дворе с пищалями, саблями ходят.

Петр требует отвезти его на Кукуй, хотя бы на час. Алексашка возражает: нельзя, “сейчас и не думай об Монсихе...”, но Петр настаивает на своем.

Свадьбу сыграли в Преображенском. Гостей было мало. Ивана не было из-за болезни, Софьи — из-за богомолья. Все было по древнему чину. С утра невесту привезли во дворец, одели. “Часам к трем Евдокия Ларионовна была чуть жива, — как восковая, сидела на собольей подушечке”. Потом ее покрыли белым платом, голову велели держать низко и в сопровождении плясуний, бояр и слуг повели в Крестовую палату. Туда же явился Петр в сопровождении Бориса Алексеевича Голицына. Голицын откупил у Лопухиных место подле невесты и усадил туда Петра. Подали кушания, но никто к ним не притронулся. Отец благословил Евдокию. Под покрывалом невесту переплели. Теперь она сидела в бабьем уборе. Затем жениха и невесту обсыпали хмелем, запели веселые песни, но еды никто не ел, чтобы не показать себя голодными. После третьей перемены блюд сваха попросила благословить молодых к венцу. Родители благословили их, и затем все пошли в дворцовую церковь. Петра раздражала дрожащая рука Евдокии. В конце концов он вырвал у нее свечу и сжал своей рукой, чтобы унять ее дрожь. В церкви впервые Петр увидел невесту. Возвращавшихся из церкви молодых обсыпали льном и коноплей. Сели за обильные столы, но молодым есть не полагалось. Борис Голицын завернул для них в скатерть жареную курицу и предложил вести молодых в опочивальню.

Подвыпившие гости повели молодых в сенник. Но Петр так глянул на гостей, что у тех сразу пропал смех. Свадьба Петра лишь раздражила. В опочивальне он ласково обратился к Евдокии, чтобы она перестала бояться. Петр разломил жареную курицу, приготовленную для них, и они с Евдокией поели.

В конце февраля русское войско снова двинулось на Крым. Осторожный Мазепа советовал идти берегом Днепра, строя осадные города, но Голицын не хотел медлить, ему нужно было скорее добраться до Перекопа, в бою смыть бесславие.

В Москве еще ездили на санях, а здесь уже все было зелено. “Ах, и земля здесь была, черная, родящая, — золотое дно!” Казаки хвалили степь, что, если бы не татары, настроили бы они здесь хуторов, “по уши ходили бы в зерне”. В мае стодвадцатитысячное войско русских увидело татар. Ночью случилась страшная гроза, порох отсырел, но и у татар намокшие тетивы луков посылали стрелы без силы. Наконец пушкари сориентировались и отбили татар, которые скрылись в неясной мгле.

Евдокия написала письмо Петру, уехавшему на Переяславское озеро. Но не было таких слов, чтобы передать ее любовь. А потом она вывела: “Просим милости: пожалуй, государь, буди к нам, не замешкав... Женишка твоя, Дунька, челом бьет...” А свекровь сурова к Евдокии, почему муж на второй месяц ускакал “на край света”? Евдокия во всем винит немцев да Алексашку, сманивших “лапушку”.

Что ни день Петр получал письма то от жены, то от матери, звавших его назад. А ему не то что отвечать, читать их некогда.

На озере строились корабли; один был спущен на воду, а два уже почти готовы. Ждали ветра, чтобы поплавать, но третью неделю ветра не было. Здесь на берегу кипела работа: шили паруса, с полсотни потешных обучали морскому делу. Петру не терпелось, он торопил всех, люди падали от усталости. Для флота придумали новый флаг — триколор с полосами: белой, синей, красной. Если письмами особенно одолевали, то Петр отвечал, что рад бы быть в Москве, да дел много — флот строит.

Теперь мимо избы Ивашки Бровкина ходили, сняв шапки. Все знали, что его сын Алеша — правая рука царя. На деньги, данные сыном, Бровкин купил телку, овец, поросят, справил новую сбрую и ворота, снял у мужиков восемь десятин земли, обещая пятый сноп с урожая. Он стал на ноги. Говорил, что к осени съездит к сыну за деньгами — мельницу поставит. Его уже Ивашкой не зовут, все больше Бровкиным. От барщины освободили. Младшие дети подросли. Стали учиться. За Саньку уже сватались, но отец не хотел выдавать ее за мужика-лапотника.

Из Крымского похода вернулся Цыган, сосед Бровкина, рассказал, как тяжело воевали, тысяч двадцать своих положили под Перекопом. Потом он пропал. Никто Цыгана больше не видел.

Стрельцы собрались в кабаке, заговорили о слухах, что их хотят из Москвы убрать, разослать по городам. Но они отказываются. Скорее подпалят Преображенское да перережут ножами тамошних правителей.

8

После бесславного Крымского похода появилось много бродяг; из-за поборов разорялись купцы и дворяне. “Озлобленно, праздно, голодно шумел огромный город”.

9

Тыртова отправили кричать, что голод на Москве из-за царицы и ее родственников, они ворожат, чтобы хлеб пропал. Но Тыртова и без этого крика чуть не растерзала голодная толпа. Он едва ускакал на своем коне. Раз не получилось с Тыртовым, решили кого половчее послать поднять стрельцов идти в Преображенское просить хлеба. А там их встретят картечью потеш-ые, и самое время начать смуту из-за того, что “немцы-то русских бьют”.

10

На берег Переяславского озера приехал Лев Кириллович (дядя Петра). )н увидел четыре корабля, отражающихся в воде озера. Петр спал в лодке, йорившись от “морской баталии”.

Над Кремлем нависла грозовая туча. Бояре открыто говорили, что Пет-надо сослать в монастырь. Проснувшемуся Петру дядя рассказал о мос-эвской смуте. Петр обещал вскорости быть на Москве. По беспокойству цяди он понял, что дела плохи. Лев Кириллович рассказал: стрельцы уже сидят вокруг Преображенского, готовы поджечь и перерезать всех (Овсей ?жов передал). Шакловитый сеет смуту, подбивает голодный народ идти омить Преображенское, а Софье смута нужна. Дядя уговаривает Петра показать норов. Всем уже Васька Голицын надоел. “Сонька поперек горла откнулась...” От этих разговоров с Петром случился припадок, потом он тлежался на траве и уехал с дядей в Москву. Игры закончились.

11

Появившегося в Успенском соборе Петра бояре разглядывали с неудовольствием: “Глаз злой, гордый... И — видно всем — ив мыслях нет благочестия”.

Митрополит отдал икону Ивану, чтобы он нес ее на крестном ходе. Но тот был не в силах нести ее. Тогда икона перешла к Софье. Но Петр громко сказал, что понесет он, не женское это дело. Иван шел следом и уговаривал брата помириться с Софьей.

12

В опочивальне Голицына сидят Шакловитый и Сильвестр Медведев. Хозяин лежит на лавке под медвежьей шкурой. Его бьет лихорадка. Медведев настаивает, что надо подослать Петру “мстителя” (убийцу), но Голицын против.

После ухода посетителей Голицын задумался над происходящим. Потом он встал и пошел к колдуну Ваське Силину, которого два дня назад сам же наказал посадить на цепь в подземелье. Васька предсказал ему смерть Ивана, царствование его (Голицына) и Софьи. Голицын молча ушел.

13

Стрелецкие пятидесятники, Кузьма Чермный, Никита Гладкий и Обро-сим Петров, продолжали мутить стрельцов, но те, “как сырые дрова, шипели, не загорались — не занималось зарево бунта”. Стрельцы боятся, что, подняв бунт, потеряют последнее. Потом разнесся слух, что сам Лев Кириллович проламывает головы стрельцам, мстит за убитых братьев во время бунта, случившегося семь лет назад; потом пошел слух, что “верхоконные озорники”, убивающие стрельцов, не кто иные, как Степка Одоевский, Мишка Тыр-тов, Петр Андреевич Толстой и подьячий Матвейка Шошин, одетый в боярский костюм (якобы Лев Кириллович). В Москве тревожно. Народ попытался пойти громить Преображенское, но дорогу преградили вооруженные солдаты. Всем надоела смута, “скорее бы кто-нибудь кого-нибудь сожрал: Софья ли Петра, Петр ли Софью... Лишь бы что-нибудь утвердилось...”. 14

Через рогатки пробирался по городу Василий Волков, отвечая, что едет стольник царя с его указом. Это была отговорка. Ездил же Волков по приказу Бориса Алексеевича Голицына, который сейчас дневал и ночевал в Преображенском, узнать, что творится в городе.

Вернувшийся с озера Петр переменился. От прежних забав не осталось и следа. Потешным войскам прибавили кормовых, без десяти вооруженных стольников Петр никуда не выходил. Уезжающему в Москву Волкову Петр приказал, что если Софья будет спрашивать про царя, пусть тот молчит: “на дыбу поднимут — молчи...”

Внезапно Волкова остановили стрельцы, и как он их ни увещевал, сбили с коня и поволокли в Кремль. Там его начали допрашивать Шаклови-тый и Софья, но Волков на все вопросы отвечал молчанием, как было приказано. Разгневанная Софья приказала казнить Волкова, но охотника не нашлось рубить цареву стольнику голову.

Один из стрельцов помог Волкову бежать.

У костра беседовали стрельцы, что плохо им будет, когда Петр одолеет сестрицу. К ним подскочил Овсей Ржов, сказал, чтобы по набату собирались с оружием. Но стрельцы знали: теперь по набату никого не соберешь. Они решили идти в Преображенское, предупредить Петра о готовящемся на него покушении.

15

Воевать с тридцатью тысячами стрельцов двумя полками, Преображенским и Семеновским, нечего было и думать. Голицын советовал Петру подождать до весны, когда бояре окончательно перессорятся. Стрельцам не будет заплачено жалованье, тогда бояре сами побегут к Петру. Если же Софья по набату все же поднимет стрельцов, можно будет отсидеться в Троице-Сергиеве, под защитой надежных стен, там хоть год можно сидеть, хоть более.

Начинался август. В Москве было зловеще, в Преображенском — все в страхе, настороже...

16

Алексашка советовал Петру просить войско у римского цезаря. “Эх и двинули бы по Москве, по стрельцам, ей-ей...” Но Петр и слушать не хотел. Петр думал о Софье, как она пыталась его убить: гранаты на дорогу подбрасывала, с ножом подсылала, а вчера обнаружился на кухне бочонок с отравленным квасом. Теперь, прежде чем дать питье Петру, Меншиков пил первым.

Среди ночи их поднял Алеша Бровкин, втащили двух стрельцов, прибежавших из Москвы. Они завопили, что в Преображенское идет несметная рать убить Петра. Тот кинулся по переходам дворца, выскочил во двор и, как был в одной рубашке, кинулся на лошади в рощу. Алексашка оделся, приказал Алеше догонять их с царевой одеждой, а сам быстро догнал Петра. Они поскакали в Троицу.

17

А случилось то: Софья не смогла собрать стрельцов. Набат так и не прозвучал. А царский двор перебрался в Троицу, за ними ушел и полк стрельцов Лаврентия Сухарева. Вероятно, Борис Голицын сумел их сманить. Потом каждую ночь скрипели ворота: в Троицу потянулись и бояре. С частью стрельцов ушел и Цыклер, особо доверенный Софьи. Уж он-то расскажет про планы царевны. Из Троицы пришел приказ всем стрельцам явиться к царю, а кто не явится, того казнят. И потекли толпы в Гроицу. Софья осталась одна. Она не выдержала и 29 августа одна с девкой Веркой поехала в Троицу.

18

День и ночь на Ярославской дороге стояла пыль, в Троицу прибывали все новые и новые стрельцы, бояре, дворяне. Они понимали, что меняется власть, а к лучшему ли? Никто точно не знал. Петр во всем слушался матери и патриарха. А вечерами беседовал с Лефортом, который учил царя “не рваться в драку, — драка всем сейчас надоела, — а под благодатный звон лавры...” обещать московскому люду мир и благополучие. Софья “сама упа-цет, как подгнивший столб”. Лефорт советовал Петру быть тихим и смир-ам, пусть кричит Борис Голицын.

Наталья Кирилловна не могла нарадоваться почестям, которые ей оказывали бояре, она за пятнадцать лет уже отвыкла от такого.

29 августа к лавре прискакал стрелец с сообщением, что Софья в десяти верстах от Троицы, в Воздвиженском.

19

Вскоре к царевне приехал посланец царя, с запретом Софье ехать в вру. Пусть ждет посла Ивана Борисовича Троекурова.

Троекуров отговаривал Софью ездить в Троицу, но правительница натаивала. Троекуров прочитал указ Петра, в котором было велено Софье ехать в Москву и ждать там решения своей участи. Софья забилась в злобном припадке.

20

После того как царевну не пустили в лавру, Борис Голицын писал Василию Васильевичу, чтобы брат явился в лавру, ибо скоро будет поздно каяться. Василий Васильевич, видя тщетные попытки Софьи удержать власть, не мог ни помочь ей, ни покинуть ее. Он знал, что полки не подчинятся ему. Он тайно писал Борису Голицыну, уговаривая примирить Петра с Софьей. Сына Алексея и жену отправил в подмосковное имение Медведково.

Приехав в Кремль, Софья собрала народ и стала пугать, что вскоре двинутся полки на Москву. Народ клялся, что защитит Софью и Ивана.

Потом в Кремль пришли тысяч десять народу, требовали, чтобы выдали предателей: Шакловитого, Микитку Гладкого, Кузьму Чермного и попа Силь-верстку Медведева. Стража разбежалась, а Софья не хотела выдавать своих сторонников. Но их взяли силой, разломав дверь на Красном крыльце.

Сам же Голицын медлил с бегством. Потом собрался в одночасье и поехал в неизвестность. “Что будет завтра? Изгнание, монастырь, пытка?” Он уехал к себе в имение, боясь, что и его опишут и отнимут, разорят. Сын сказал, что уже приезжали из Троицы, требовали срочно поехать к царю. Отдохнув, Василий Голицын с сыном поехал к Петру.

21

В Троице расправлялись с заклятыми врагами. На все обвинения в покушениях на Петра Шакловитый отвечал, что на него возводят напраслину. На допросах Огрызкова, Шестакова, Евдокимова и Чечетки пожелал присутствовать Петр; вначале он пугался пыток, но потом привык и не прятался.

Вскоре патриарх поздравил Петра с окончанием смуты. А в темнице тем временем забили до смерти Шакловитого.

22

В курной избе, под стенами Троицы, отец и сын Голицыны дожидались, когда Петр соизволит их принять. Поздно вечером за Голицыными пришел урядник. Но к царю не допустили, а на крыльце зачитали царский указ: за все вины, совершенные Василием Васильевичем, лишается он чести и боярства и ссылается с семьей в вечную ссылку в Каргополь. А поместья его переходят великим государям — Петру и Ивану.

23

Смута закончилась, как и семь лет назад, в лавре пересидели Москву. Софью без особого шума ночью перевезли в Новодевичий монастырь. Ее пособникам отрубили головы, остальных воров били кнутом.

Всех же верных Петру бояр и военных чинов одарили деньгами, землями, вплоть до рядовых стрельцов.

Все, особенно иноземцы, возлагали на Петра большие надежды. “Если не новый царь поднимет жизнь, так кто же?” Но Петр не торопился в Москву, а появился там только в октябре.


ГЛАВА V

После троицкого похода Лефорт стал большим человеком, пожалован генеральским званием, он нужен Петру, “как умная мать ребенку”. Между тем вся осень прошла в пирах и танцах.

2

Иностранцы собирались на балы не столько веселиться, сколько решать свои торговые дела. Они говорили: покуда этой страной правят бояре, “мы будем терпеть убытки и убытки”. Москве многого не хватает: дорог, гаваней на Балтике, честных и умных людей.

На замечания иностранцев о диких порядках в России Петр отвечал: “...Дики, нищие, дураки да звери... Знаю, черт! Но погоди, погоди...”

Узнав о закопанной в землю женщине, Петр поскакал к Покровским воротам. Он спросил у измученной Дарьи, за что убила мужа, та ответила, что “и еще бы раз убила его, зверя!”. Петр сжалился над ней, приказал застрелить, чтобы прекратить страдания.

После возвращения от Покровских ворот Петр танцевал с Анной Монс и сказал ей о своей любви.

6

В Грановитой палате Наталья Кирилловна и патриарх ждали Петра. Он вскоре появился и, сидя на троне, стал слушать чтение старца о беспорядках в Москве, “о бедствиях, творящихся повсеместно”.

Патриарх требовал очищения от иноземцев-еретиков.

Петр отвечал, что не вмешивается в дела православия, поэтому и патриарх пусть не вмешивается в политику, не мешает укреплять государство. А без иноземцев пока не обойтись.

К молодой царице Евдокии привезли бабку-ворожею Воробьиху. Она предсказала, что царица вот-вот разрешится от бремени мальчиком. Еще ворожила на Петра, любит ли? Воробьиха сказала Евдокии об Анне Монс.

Вечером жену навестил Петр, удивился, что она еще не родила. Евдокия зло выкрикнула мужу все, что знала про Монс. Петр лишь рассердился в ответ.

8

Овсей Ржов с братом разжился, стал крепким хозяином. Правда, с недавнего времени некогда стало работать по хозяйству. В любое время могли призвать на царские потехи.

9

Цыган (бывший сосед Бровкина) объявился в Москве. Он вначале батрачил у Ржовых, но потом его выгнали оттуда, не заплатив положенных двух с полтиной рублей. Голодный и бездомный, Цыган пристал к таким же: Иуде и Овдокиму. Они стояли и смотрели на казнь еретика — сожжение. Люди роптали, но не очень громко, боялись стрельцов, стоящих вокруг.

10

Цыган боялся, что его погонят. Он очень хотел есть, а денег не было. Иуда и Овдоким сказали, что они воры, но многого им не надо, а лишь на пропитание. Цыган согласен на воровство, лишь бы “артелью”.

В харчевне, где сидели “наши приятели”, они услышали рассказ Кузьмы Жемова. Был он известный мастер кузнечных дел. Но потом появилась у него идея создать крылья, чтобы с их помощью летать. Опыт у него не получился, а он истратил на него восемнадцать рублей казенных денег. Его выпороли и продали дом и кузню, чтобы возместить убыток. Теперь Кузьма готов в лес с кистенем: больше некуда. Стало в Овдокимовой шайке уже четверо — приняли и Кузьму. Ходили они по Москве и попрошайничали, Иуда воровал по карманам, но страх терпели большой, “потому что государевым указом таких теперь ловили и отводили в Разбойный приказ”. По весне шайка решила выбираться из Москвы, а прежде нужно было добыть побольше денег. 11

С весны Петр начал серьезно готовить солдат, “объявлена была война двух королей: польского и короля стольного града Прешпурга”. Королем стольным назначался Ромодановский, польским — Бутурлин. Вначале бояре думали, что это прежние потехи Петра, но царь указом приказывал боярам быть при дворах указанных королей. Не хотелось боярам быть шутами, тогда их волокли силой. Затем пошло совсем непонятное: “пригнали из Москвы с тысячу дьяков и подьячих, взяли их из приказов... обучали военному делу...” В Думе было сказано, что хватит, как тараканам, по щелям сидеть. “Все поедят у нас солдатской каши...”

Как только сошел снег, “объявили войну”. Началась осада крепости. Вели ее по всем правилам. Много перекалечили народу. “Денег это стоило немного меньше, чем настоящая... война, и так... длилось неделями, — всю весну”.

Прошло лето, но Бутурлин так и не взял крепости Прешпурга. Уйдя от крепости верст на десять, Бутурлин окопался, теперь “Фридрихус” “стал его воевать”. Лишь к концу лета военные действия закончились, царская казна совсем опустела.

Простые люди думали, что Петр молод, а кто-то хочет на этом разорении поживиться.

12

Жилось худо, скучно. Люди разбегались в леса, где их пытались достать, тогда они сжигали себя. Убегали и дальше: на Волгу, Дон, Терек... Кругом становилось “бездолье, дичь”.

13

Бровкины, благодаря сыну Алеше, ставшему старшим бомбардиром, поднялись. Уже и забыли, когда хозяина звали Ивашкой. Теперь величали Иван Артемьев. Санька выросла, похорошела, заневестилась, но отец не спешил отдавать ее замуж, хотя шел ей уже восемнадцатый год. Иван Бровкин брал у Волкова в аренду луга и пашню. Промышлял лесом. Поставил мельницу. Живность возил в Преображенское к царскому столу. Соседи кланялись ему в пояс, вся деревня была ему должна, многие оказались в кабале у Бровкина. Приехав в Москву за пухом для перины, Бровкины увидели странное шествие. Выезд царских шутов, а потом проволокли построенный корабль, впереди которого вышагивал Петр в мундире бомбардира.
http://www.litra.ru/shortwork/get/swid/00097001184919815884/page/3/
14

Москва дивилась, откуда у Петра сила берется столько времени бражничать и веселиться? Все святки были маскарады, на которых ряженые ходили по знатным дворам. Петра всегда узнавали по росту, хотя лицо он тщательно прятал за цветным платком или цеплял длинный нос.

“Святочная потеха происходила такая трудная, что многие к тем дням приуготовлялись, как бы к смерти...”

Только весной вздохнули спокойно, когда Петр уехал в Архангельск взглянуть на настоящие морские суда. Путешествуя на север, Петр впервые видел такие просторы полноводных рек, такую мощь беспредельных лесов. “Земля раздвигалась перед взором...”

15

В Архангельске Петр увидел, как “богатый и важный, грозный золотом и пушками, европейский берег с презрительным недоумением вот уже более столетия глядел на берег восточный, как на раба”. Царскому судну все салютовали. У Петра горели глаза, когда он любовался морскими судами. Сидя ночью на лежанке, царь вспоминал, какими жалкими оказались домодельные карбасы, когда проплывали мимо бортов кораблей: “Стыдно!” Петр решил удивить иностранцев, он “подшкипер переяславского фло-а, так и поведет себя: мы, мол, люди рабочие, бедны да умны, пришли к вам поклоном от нашего убожества, — пожалуйста, научите, как топор дер-кать...”. Тут же он решил закладывать в Архангельске две верфи: “сам Зуду плотничать, бояр моих заставлю гвозди вбивать...”

Потом поехал к воеводе Матвееву, вышиб его пинками за мздоимство. Ночью Петр думал, “какими силами растолкать людей, продрать им гла-з... Черт привел родиться царем в такой стране!” Позвав Лефорта, Петр сове-овался с ним, что делать. Лефорт одобрил решение Петра купить два корабля I Голландии да строить свои. А еще Франц советует Петру отвоевать моря.

16

В короткие минуты обеда, когда царь торопливо ел, вернувшись с верфи, ему читал московскую почту дьяк Андрей Андреевич Виниус. Петр на верфи плотничал и кузнечничал, дрался и ругался, если было нужно. Рабочих было уже более сотни, а брали еще и еще, по найму и просто силой, если люди не хотели добром.

За обедом Виниус не только читал царю почту, он советовал, что делать с проворовавшимися воеводами, как беречь русских купцов. “А с кого тебе и богатеть, как не с купечества... От дворян взять нечего, все сами проедают. А мужик давно гол”.

Виниус доложил о вологодском купце, который просит царской аудиенции. Царю Жигулин сказал, что не хочет продавать дешево товар иноземцам, а сам готов его везти за границу, чтобы послужить Петру. Царь велел выделить ему корабль. Первому русскому купцу написали в указе фамилию, имя, отчество; за такую милость купец обещал не щадить живота.

После ухода купца Виниус читал, что опять на троицкой дороге разграбили обоз с казной. Виновниками оказались Степка Одоевский и его люди. Петр озлился, что бояре по сю пору точат на него ножи. Но он теперь силен. “Столкнемся”, — пригрозил царь.

Были письма от жены и матери, которые тосковали о нем. К письму