Ser-Esenin.ru

В помощь школьнику и студенту!

Сочинение на тему: Память сердца

Сочинение на тему: Память сердца

Война… это слово ассоциируется с чем-то страшным и жутким. Я никогда не видела войны, а знаю о ней из книг, рассказов, фильмов. Всё это потрясло меня до глубины души. А люди, жившие во время войны. Что с ними? Они жили, сражались и пронесли боль войны через всю свою жизнь. Мало осталось тех, кто прошёл эти страшные мучения, но память о них жива всегда.

Прошло уже более шести десятилетий с того памятного июньского утра, когда случилось то, что не только потрясло мир, но и радикально изменило судьбы нескольких поколений.

Всё дальше и дальше неумолимое время уносит нас от этой трагедии.

Мы преклоняемся перед теми, кто остаётся в живых…

Тяжёлое время было и для мирных жителей. Об этом я узнала из рассказов своей бабушки, которая живёт в деревни Хутор. Она мне рассказала о том, что случилось:

«Для моей семьи война началась ещё в тысяча девятьсот тридцать девятом году. Моему отцу дали орден Ленина за труд. Мы жили со страхом, потому что нам угрожали. Если мы не отдадим орден, то что-нибудь случиться с нашей семьёй. В сорок первом, когда началась война, Всех мужчин, забрали на фронт, за исключением инвалидов, стариков и тех мужчин, что нужны были для поддержания жизни в колхозе. В их количество попал и мой отец, так как он был председателем колхоза.

Как только немцы ворвались в Брест, отец и другие мужчины погнали скот к Днепру—там были наши солдаты. Я с матерью, трёхлетним братом и новорождённой сестрой ушли из деревни, а орден для сохранности оставили под кирпичом. Ходили по деревням, но нигде долго не оставались надолго. Люди боялись оставлять себя у себя, потому что, если бы нас нашли бы в их хате, то всех бы расстреляли. Мама это отлично понимала. Всё больше и больше мы ночевали в заброшенных домах, окопах, блиндажах или просто под открытым небом. Не было чего есть».

У бабушки потекли слёзы, но она дрожащим голосом продолжала:

«Помню, как сейчас, я несла Надюшу и услышала скрип двери, а потом голос женщины: «Деточка, иди сюда хоть молочка дам… маленькую хоть накормишь…». Я и пошла. Через полгода мы вернулись домой, и отец тоже вернулся. У сестры началась ветрянка, мама боялась, что она умрёт, но, слава богу, всё обошлось.

Через пол года отец пошёл в партизаны, и мы тоже решили уйти. Больше мы не смогли вернуться домой… Отец несколько раз приходил домой, что бы проверить всё ли в порядке. Его три раза забирали в плен то немцы, то партизаны. Каждый раз его избивали до смерти, требовали орден. Первый раз его отпустили через несколько дней. Второй раз его забрал за выкуп, мой дед Павел. Третий — уже после сожжения деревни — мама отдала орден, и отца отпустили. В сорок третьем году, летом, мы жили в куренях, на болоте. Под вечер, тринадцатого июня, все почти все жители пошли по домам. Мама тоже пошла домой, оставив нас на болоте. Когда она вернулась, то сказала, что пойдём домой завтра. Я, с примесью страха, была на седьмом небе от счастья как я долго мечтала положить голову на мягкую перину, хоть на часок. На утро вообще никого на болоте не стало, но мама ждала до последнего, как будто, что-то чувствовала. Мы все в один голос просили пойти по быстрей домой, даже сестрёнка что-то лепетала., но мама сказала, что будем здесь до обеда. Больше мы ничего не спрашивали. Когда мы собрались и стали выходить из болота… мама вдруг схватила Надюшу на руки, развернула меня с братом противоположную сторону, подталкивая нас впереди себя, в полголоса сказала, что бы мы бежали обратно. Мы бежали окольными путями обратно на болото. Когда мы прибежали, то в курениях уже были люди. Если честно, то я тогда не понимала, что случилось. Я считала себя взрослой и решила, что должна быть в курсе событий. Но сколько бы я не спрашивала, мне ничего не говорили. Тогда я решила пойти на разведку, когда я повернулась, чтобы незаметно уйти, то краем уха я слышала разговор взрослых, что пришли немцы и всех убивают. Они сидели, сколько людей спаслось, а, сколько не смогло, скольких убили, сколько живёлки и домов пропало. Наверное, люди хотели уберечь нас от шока, по этому ничего не говорили. Я тихонько вернулась и села на своё место и стала ждать. В соседнем уголке сидела бабушка и молилась, по её уже загрубевшим щекам катились слёзы боли, за души умерших и за души тех немецких солдат, которые пришли в нашу деревню, она просила Бога простить их. когда она перестала молиться, бабушка обессилено положила руки на колени… подняла, затуманенные от душевной боли от слёз глаза к небу. Она долго смотрела в небо, как будто ждя какого-то знака свыше. Мне показалось, что что-то в небе сверкнуло. Я тихонько встала, подошла к бабушке и села подле её и мне хотелось её утешить, сказать что-нибудь, что бы она перестала плакать. Единственное, что я смогла придумать в ту горькую минуту это слова: «Бабушка не плачь, всё будет хорошо… ты только не плачь…» она перестала смотреть в небо и ласково взглянула на меня. Бабушка долго всматривалась в моё лицо и потом проговорила: «Я верю… тебе, внученька, верю…» она ещё раз ласково на меня взглянула, потом подняла глаза к небу и её губы начали безмолвно, что-то говорить. Теперь мне показалось, что теперь она уже не ждёт знака

свыше, а смотрит сквозь серо-голубую кромку неба и с кем-то разговаривает. А я сидела и ждала. Ждала только что? Я не знаю, что чего я ждала, наверное, я ждала, что вдруг взрослые поднимутся и скажут, что это всё розыгрыш, что никаких немцев здесь нет, что никого не убили, что папу не избивали до смерти и, что никакой войны не было и не будет, что сейчас придут люди, которых захватили в плен, и мы все выйдем с болота, пойдём по домам, и, как заведено, будем отмечать праздник. Люди встали и смотрели в одну точку, я тоже поднялась посмотреть, что там происходит. Матери, бабушки стояли безмолвно, по их щекам покатились слёзы. Молодые девушки улыбались, а мужчины просто смотрели в даль. От слез, они смогли проговорить только несколько слов, а слова, в основном, были одни и те же:

«Миленькие, родненькие, вы вернулись. Спасибо, тебе, Боже». Никто не верил своим глазам… Потом будто по единому гонгу сердца, они побежали к той точке, стали обнимать, целовать людей, которые пришли. Бабушка посмотрела на людей, а потом на меня, улыбнулась и стала снова молиться. Пришедшие люди рассказали, что немцы остались поджигать Пристарань, а их отправили в Останковчи — это был немецкий лагерь. Потом появились ещё люди. Вдали виднелись столбы дыма, но никто не хотел верить, что догорает наша деревня. В сердце каждый надеялся, что она не смогла сгореть, что Бог не дал ей сделать это, но это были лишь надежды…

Через несколько дней мы вернулись в сожженную деревню, что бы похоронить погибших и начать жизнь заново.

Мой отец умер в тысяча девятьсот сорок четвёртом году от многочисленных побоев и ран. Где орден я не знаю до сих пор…"

Бабушка замолчала, по её щекам катились большие капли слёз. Я была уверенна, что она снова прожила этот момент. У меня перед глазами проносились картинки, тех слов, что она произнесла. Мне показалось, что передо мной сидит та самая бабушка, что молилась за души людей и своих, и чужих.

Бабушка стёрла слёзы, загрубевшей от работы рукой, и посмотрела своим всегда ласковым взглядом.

А закончить можно только словами из стихотворения Роберта Рождественского:

«Вспомним всех поименно,

горем

вспомним

своим…

Это нужно—не мёртвым!

Это надо—живым!»
Наверх